Алексей Антонов о повести "Хаим Мендл"

Нашёл распечатку рецензии Алексея Антонова, о которой думал, что она канула в бездну Даат, то есть ремонта. Лит я всю дорогу недолюбливал и поступил туда ради прописки и койко-места, но Антонов был по-своему интересен. Даже смотрелся белой вороной.

Ошибки, о которой говорит Антонов, в тексте на самом деле нет: всё так и задумано. Автор берёт сатирическое стихотворение, которое носители других языков (польского и идиша) воспринимают буквально, иллюстрируя этим эпизодом проблему языкового барьера.

Пьянство героя символизирует «негативную ассимиляцию», когда миноритарий, пытаясь дотянуться до привилегированной группы, приобретает различные свойственные её представителям аддикции.

Это текст постмодернистский «от» и «до», где нет никаких «отрицательных» и «положительных» героев. Там даже популярный в начале XX века образ «Венеры в мехах» иронически препарируется.

Приём с не появляющимся Браницким читается просто: я переворачиваю шаблон мужской прозы «женщина символизирует страну». Здесь страну олицетворяет мужчина. Пока не существующую свободную Польшу — остающийся за кулисами поляк, реальную «Польшу угнетённых» — Хаим. Без Браницкого не было бы мотива продажи, которую фактически осуществляет Эльжбета, выдавая Хаима полиции. Самый политизированный герой повести — женщина, в то время как мужчины думают либо о выморочном, мистериальном мире, либо о наживе; другое дело, как эта политизированность реализуется. От попыток Эльжбеты защитить группу, к которой она принадлежит, страдают люди из другой угнетённой группы.

На фото я в день защиты диплома (2006).

 Алексей Антонов

«Хаим Мендл» Елены Георгиевской

Повесть «Хаим Мендл» — история еврея, сбежавшего из гетто то ли в самом конце позапрошлого, то ли в самом начале прошлого века. Я всегда радуюсь, когда в дипломных работах читаю не про институт и не про общежитие. И в этом смысле сам материал, сам выбор автора уже приятно удивляют. Первая литературная ассоциация — безусловно, Шолом-Алейхем. Совпадают и место (местечко в черте оседлости), и время (рубеж веков, исход), и даже стиль (кажется, читаешь того же Шолом-Алейхема в переводе с еврейского, как писали в советское время. Ну, может быть — с редкими экскурсами в Бабеля.). Намечены и основные пути исхода. Как известно, судьбы трёх дочерей Тевье-молочника как бы иллюстрируют основные направления миграции. Это Америка, Палестина, российские столицы. И у Георгиевской герои собираются то в Америку, то в Палестину, то в Петербург, что равно революции.

Но есть и отличия. Повесть довольно вялая в сюжетном отношении, хотя претендует на некоторую авантюрность. Многие, особенно второстепенные, особенно положительные герои как-то размыты. Есть некий Браницкий, который упоминается, но так и не появляется. Если это приём, то неработающий. Браницкий ведь не Машенька. Его особо никто и не ждёт. Герои много говорят, надо сказать, умно, но это потому, что говорят в основном цитатами и афоризмами. Это — обязательный нынче набор: еврейский погром, польский гонор, русское свинство, еврейская тонкость. Плюс интернациональное пьянство. И всех этих шаблонов так много, что мне порой казалось, что книга вторична. Но — не очередная ли здесь «маска»? Тем более что грамотный и эрудированный автор на этом фронте допускает непростительные для заявленного уровня ошибки.

Так, желая поярче изобразить русофобию одного из своих героев, выкреста Карновича, человека культурного, знающего русскую литературу, автор, как пишут в романах, вкладывает ему в уста стихотворение поэта-сатирика Дмитрия Минаева с рефреном «Виноват во всём жид, / Жид во всём виноват». Вот уж воистину — своя своих не познаша. Революционный демократ, постоянный автор добролюбовского «Свистка», разрушитель и отрицатель Минаев издевается над антисемитизмом отечественных консерваторов и мракобесов, а ослеплённый ненавистью ко всему «москальскому» Карнович принимает его «москальскую» иронию за чистую монету.

И потом, кто такой Минаев? Мелочь. Пересмешник. Пешка в руках Чернышевского. Если уж искать антисемитизм в русской литературе, лучше искать его у ферзей. Поэтому я посоветовал бы автору обратиться к «Тарасу Бульбе» Н. В. Гоголя, к произведениям Ф. М. Достоевского, а лучше — к «Скупому рыцарю» А. С. Пушкина. Там и в стихах (это чтобы Карновичу легче запомнить), и всерьёз.

Но, по-моему, повесть написана всё-таки о другом. Для меня самым интересным, самым ценным в ней является то, что непосредственно связано с Хаимом Мендлом. Тридцатичетырёхлетний сойфер (переписчик Торы) представляет собой тип человека неукоренённого, фатально бездомного, живущего в мире талмудистской премудрости. Он «не представлял себе человека вне буквы священного текста» и «постепенно махнул рукой на огромное количество вещей». Хаим — своего рода реформатор иудаизма, хасид-протестант, который не хочет «пробиваться к Богу, обвешанному старыми побрякушками». Постепенно в круг вещей, на которые он махнул рукой, попадают жена, сын, дом, формальная принадлежность к конфессии, а затем и сама жизнь. «Нет между вещами двух миров никакой разницы. Не было никакой разницы. Не будет никакой разницы. Вот и вся разница».

В целом же — перед нами сложившийся писатель со своим стилем и мировоззрением. Считаю работу заслуживающей положительной оценки.

14. 02. 06.