"Мёртвые матери своих не бросают"

Автокомментарий

 «Луна высоко» — это повесть о девочке-Эдипе. Я не считаю её совершенной, я считаю её непрочитанной.

Самый радикальный Эдип, если говорить не об инцестуозном конфликте, а конфликте с отцом вообще, — девочка-Эдип. Чтобы заострить противостояние, я убрал из текста квир-оптику, хотя уже тогда, в 2005 году, умел её применять. Героиня — цисгендерная женщина, которая оказывается главным противником патриархального отца.

 Вокруг девочек-Эдипов всегда белые пятна. Античный герой ослепляет себя. Девочка-Эдип хочет видеть, но общество рисует на её месте бельмо. Элейн Шоуолтер так пишет о невидимости миноритариев:

 «...хотя молодая женщина достигала всё новых высот изобретательности, подвижности, грации, ни один из трёх белых мужчин-теоретиков, выступавших с докладами, не обратил на неё никакого внимания. Никто её не представил; никто к ней не обратился, как будто они её вовсе не видели. Она стала прозрачной, как женский образ у символистов, который, по словам Мэри Энн Коус, “служил чистым знаком, знаком терпения и бессловесности. Сама женщина последовательно исключалась“».

 В этом эссе («Наша критика») сурдопереводчица оказывается невидимой вдвойне — как женщина и как носительница языка Других. Маскулинная цисгендерная женщина также невидима вдвойне для мужской литературы, если она не комическая героиня или не протагонистка заведомо «завирального», фэнтезийного сюжета. (Я, между тем, решил сделать фэнтези, но такое, которое не будет считываться как фэнтези. Прочитавшие лишь начало текста, например, бывшая критикесса Валерия Ж., решили, что это «реалистическая» чернуха. В конце концов, всегда можно интерпретировать происходящее как шизофренический бред героя.)

 Мне запретили защищать эту повесть в Литинституте в качестве дипломной работы. Пришлось представить комиссии менее раздражающий текст. Более того, такая героиня может вызывать отторжение у некоторых феминисток. Когда-то ими чаще становились жёсткие нонконформные женщины, но позже в движение пришло много людей с типичной женской социализацией. Желая расширить пространство свободы, они также сохраняли все типично феминные увлечения и ждали от товарок воспроизведения феминных поведенческих моделей. Присутствие в движении пацанок, квиров, бучей, аутичных нонконформисток, не усвоивших социализацию в полной мере, вызывало у них (привет, Батлер) гендерную тревогу: скорее всего, эти странные существа — недостаточно феминистки или вообще не феминистки; позже возникла довольно точная, но на редкость неумело применяемая формулировка «идентификация с агрессором».

 Сашу, героиню повести, вполне можно охарактеризовать как идентифицированную с агрессором, и она феминистка. Она ходит в спортзал (в самом начале нулевых фитнес считался мужским увлечением, а сейчас это чуть ли не обязательная программа для пытающихся понравиться мужчине патриархалок), у неё нет психологического блока, мешающего ударить мужчину, даже если это её отец, она не хочет замуж и называет своего партнёра не иначе как «придурок», она преспокойно снимает парней на ночь, а настоящая феминистка должна или бояться мужчин, или быть демисексуалкой. Именно демисексуалки, «хорошие девочки», обычно выступают против любого порно и отрицают, что женщинам тоже может нравиться секс с незнакомцами или без затянутых прелюдий. Большинство интеллектуальных феминисток — «хорошие девочки», которым матери внушили, что свободный секс опасен, и которые отождествляют его с самоповреждением или проституцией. Но хорошая девочка — не Эдип. Редко-редко она дорастает до Антигоны — правда, Антигона не всегда девочка (привет, Батлер)ⁱ.

 На андрогинность героини указывает имя; что касается матери — она мертва. Тут я обыграл патриархальный сценарий «хорошая женщина — мёртвая женщина», лучше всего раскрытый в фольклоре. В оригинале «Золушки» нет феи-крёстной — девушку одаривает покойная мать. Когда мать помогает женщине встроиться в патриархат через законный брак — она хорошая. Здесь же мать — с точки зрения патриархата — однозначно «плоха»: когда многоликая женщина, та же сущность, с которой героиня сталкивается в клубе в самом начале повествования, спускается к потерявшему рассудок отцу, у неё лицо его первой жены, Сашиной матери. Можно обозначить эту сущность как «белую богиню», к образу которой апеллируют викканские феминистки. Она могла быть духом местности, вызванным отцом, который использовал имена тотемных животных из «биархального» канона финно-угров в качестве оскорблений, но богиня — по-тибетски её бы называли «lha» — шире локальности.

 Случайностей в тексте я избегал, поэтому образ чёрной точки на белом поле в видениях отца также указывает на экзистенциальную невидимость женщины. Чёрная точка — это мужчина, который притягивает к себе внимание и ярче выделяется на фоне белого пятна, транслируя дискурс, «закрывающий» дискурс угнетённых. «Богиня», иронически преломляя миф о королеве пчёл (так ещё называли Лилит, о которой говорят Саша и мачеха в одной из глав), населяет пространство отца жужжащими точками-искрами. Женщины — не белые пятна. Они слепят глаза (девочка-Эдип хочет ослепить не себя, а отцовскую фигуру — это ключевое), они говорят, причём что-то непонятное — потому что с другой стороны языка, — но явно неприятное, недружественное.

 В повести приводится текст песни, чей фрагмент снова [искажённо] цитируется в финале: «Я стоял здесь один, и дух мой обратился в камень» («Here I stand all alone / Have my mind turned to stone»). Композиция из альбома группы «Helloween» «Keeper of the Seven Keys» 1987 года, и она приведена не для красоты. Герой застывает буквально, в кататоническом приступе, а семь — число Великой Матери и количество областей ада. Возможно, «богиня» и есть хранительница ключей, и она пришла наказать узурпатора («если я дала вам эти игрушки, это не значит, что я их не отберу» — то есть отберу из-за нарушения конвенций).

 Использовать в феминистском произведении слова группы, которая эксплуатировала брутальную маскулинность популярности ради — это такой аутистический юмор; во всяком случае, его никто не распознала(-а).

Thanks to you, my dear old friend
But you can't help, this is the end
Of a tale that wasn't right

Патриархату, неправильной истории, приходит конец. А где он, этот старый друг? Рядом только мёртвая невеста, она же — мёртвая мать. На змей с её головы можно смотреть, не боясь подохнуть — но почему? Может быть, потому, что ты уже мёртв? Have my mind turned to stone. Как бы там ни было, всё будет плохо: мёртвые матери своих не бросают.

i Имеется в виду эссе Дж. Батлер «Промискуитетное послушание» (на рус. см. Гендерные исследования. Харьков, №11, 2004).