Из статьи Марии Бобылёвой

 «Мне кажется, что сейчас пока недостаточно рецепции, критики фемпоэзии, — считает Галина Рымбу. — Она не так много осмысляется, как хотелось бы. Хотя есть замечательные критикессы (Анна Голубкова, Елена Георгиевская, Юлия Подлубнова, Нина Александрова), но их не так много. Плюс есть ощущение, что мы всё же несколько герметичны, замкнуты на самих себе и практиках друг друга. Мало представления о том, что происходит в других мировых контекстах феминистского письма, мало диалога».

 Я, как бы пафосно это ни звучало, всегда ориентировался на те самые мировые контексты, но возникала проблема: с кем об этом говорить? В 2003 году я впервые прочитал Моник Виттиг. О ней не знала ни одна из моих знакомых лесбиянок, а в Литинституте такие тексты было читать не принято. Соседка по комнате открыла книгу "Лесбийское тело" и тут же захлопнула. Сейчас появились девочки, подражающие Виттиг, но это должно было случиться тогда. Через десять или пятнадцать лет вырастут люди, которые будут читать кэри эдвардс и ещё не переведённую квир-поэзию, но это, мне кажется, должно происходить сейчас. И мне ещё повезло, что я сумел после Литинститута, где учили чёрт-те как чёрт-те чему, самостоятельно подтянуть английский. Кто-то не сумеет. 

 Сейчас появилась феминистская поэзия на тибетском языке (1, 2), но её не то что не перевести, а даже не прочитать. Без этого смыслового и отчасти религиозного пласта некоторые мои тексты уходят в ноль. Их не читают, они слишком "чужие"; католико-феминистская оптика, считающаяся конвенциональной во Франции или Польше, тоже прошла бы мимо контекста, но не настолько. Буддизм у нас понимается как благостная попса с ароматическими палочками, максимум — как локальные проекты БТСР, а остальное не задерживается в памяти. Скорее всего, другой расклад я уже не застану.