"Как мне запрещали писать в мужском роде"

«Самый европейский город России», куда я переехал в 2007 году и который планирую в ближайшие годы навсегда покинуть, оказался не только нетерпимым к приезжим. Это ещё и трансфобный город. С момента каминг-аута я постоянно сталкиваюсь в писательской среде с мисгендерингом, отрицанием моей реальной идентичности («Для меня ты всё равно женщина, хотя и неконформная») и даже отрицанием того, что я чайлдфри. Хотя для близких знакомых не секрет, что я решил никогда не заводить детей ещё в 90-х. Я написал и перевёл несколько статей о стигматизации чайлдфри, но некоторых это не волнует, а другие «некоторые» их даже не открывали. Мои тексты, написанные без использования «женской» маски, встречали недоумение или попытки цензуры. 

Впервые я ощутил гендерную дисфорию и желание иметь другое тело, когда мне было около десяти лет. У меня никогда не было зависти к пенису, что позже сбило меня с толку и подтолкнуло к радфем-идеям, но женский гормональный фон и женская репродуктивная система представлялись чем-то чуждым и травмирующим. Стихи от мужского лица я писал ещё в семилетнем возрасте. Когда меня стали публиковать в местной прессе, я решил, что буду менять род в некоторых текстах или специально писать от имени женщины. Редактор литературного довеска к газетке уездного города М., мало кому известный поэт А. (он умер несколько лет назад), совершенно не понимал, как девушка может писать в мужском роде и зачем ей это надо, а откровенничать с этим персонажем я хотел меньше всего. Лучше бы я подождал и стал печататься с 2000-х, как ошибочно указал библиотекарь на Фантлабе. Сейчас подобного желания публиковаться в мусоре у меня нет, но какой спрос с четырнадцатилетнего?

К восемнадцати у меня уже было немало написанных в женском роде стихов, но я чувствовал, что вру себе, что они фальшивы и никуда не годятся, хотя, конечно, на десять голов превосходили экзерсисы филфаковских панков. Как передать гендерную нейтральность на этом языке, было непонятно. Ярославский филфак отличался хтонической патриархальностью: аспиранты и старшекурсники всерьёз заявляли о неприятии женской поэзии, исключая, быть может, Цветаеву или, быть может, Адалис. Поскольку во время краткой учёбы в гадюшнике (одна общага чего стоила) я нигде не публиковался, новые цензоры объявились по мою душу только в Москве. 

Редактор Б. из Подмосковья сначала рассыпался в похвалах не помню каким моим текстам, а потом торжественно заявил:
— И ещё вам хочу сказать: не пишите в мужском роде! Некоторые наши поэтессы, — подразумевалось, кажется, его n-ское ЛИТО, — так тоже делают, но… так не должно быть.

Шли нулевые. Я тогда изредка писал ироническую силлаботонику вроде:

 

моё свободно слово

меня ни дать, ни взять

я пола никакого

мне возраста нельзя

 

Небинарность за двадцать лет до того, как это стало мейнстримом.

Из мести я прислал редактору подборку издевательских «женственных» стихов с отсылками к пафосным пожилым поэтессам В., Г. еtc. Подборку венчал идиотический псевдоним. Распечатку украшал портрет молодой Нины Хаген. Гений не просёк иронии и напечатал это в очередной братской могиле.

Да, кстати, поэтесса В. Я сбежал с её семинара на прозаический. Семинары, если кто не знает, мы на первом курсе не выбирали. К кому тебя запихнули на абитуре, к тому и вали. До начала второго курса мне пришлось терпеть её православные проповеди, откровенную неправду о студентах, включая себя, и, конечно, «не пишите без знаков препинания» и «не пишите в мужском роде». Нецисгендерных afab на семинаре было, дай бог памяти, трое, если учитывать одну отчаянно борющуюся со своей бисексуальностью и андрогинностью особу. Ей было уже под тридцать, и она так ничего и не написала.

Справедливости ради отмечу, что слышал от В. про мужской род всего однажды: дама так отчаянно боролась с атеизмом, феминизмом и верлибрами, что ей стало не до того. При всём своём антифеминизме и внутренней мизогинии В. позволяла себе такие тирады: «...если бы я была писателем мужчиной, у меня бы, скорее всего была жена — подруга юности моей, голубица возлюбленная, песнь души… Она бы за мной ухаживала, пока бы я сочинял. Она бы стирала, гладила, напевая, пока бы я созерцал. Она бы убирала дом, пока бы я читал. Она бы меня, наконец, кормила, пока бы я думал. А потом мы с ней сели визави, и я бы, откашливаясь, прочитал бы ей что-нибудь из свеженаписанного, а она бы запомнила наизусть и потом бы мне подсказывала из зала, когда бы я читал стихи и вдруг запнулся. А что? Жена поэта Рейна знает наизусть его поэмы, написанные белым стихом.

А так — у меня, по понятным причинам, никакой жены нет, и это очень неудобно. Зато у меня есть муж… Женская метафизическая подчинённость… неизбежна».

Справедливости ради отмечу-2, что мои партнёрши тоже в писательские жёны не годились. Не факт, что вас бы обихаживали, госпожа В.

Студентишек, возмущённых мужским родом в моих текстах, я тоже встречал, но это такие мелкотравчатые ксеноцефалы, что даже вспоминать все детали, мягко говоря, бесед неохота. Нет, я не пытался избежать какой-то там метафизической подчинённости. Я её не ощущал и жалел этих умученных бытом тёток, у которых было всё — московская квартира, дача в Переделкино, мешок публикаций, — но метафизическая чадра по-прежнему закрывала им обзор. Просто представьте, что вам отрубили башку и пришивают новую. Вот так у меня с женским родом. Самопришивание башки, надо сказать, расширяет горизонты, диапазоны, небо и Аллаха, но всё время находиться в этом режиме нестерпимо.

Пропустив пару десятков паралитературных нематод, утомлявших меня тупыми письмами вплоть до бана, перейду к калининградскому деятелю Д., составителю всего. Я на тот момент уже совершил каминг-аут как небинарный и думал, идти на комиссию или ограничиться  легальными препаратами. Д. слов-то таких не знает. Весьма почтенный романист.

Он предложил мне напечататься в ежегодной локальной антологии. Я прислал тексты. Как обычно, столкнулся с неприятием мата «даже при условии отточий» — какое словосочетание, я ебу. Но нематерный текст вызвал ещё более «вменяемый отклик». Д. позвонил мне:

— Ваша героиня какого пола?

— Биологического женского, — сказал я, потому что аббревиатуры afab он бы не пережил.

— Исправьте род на женский, это же… я не знаю… как так? Она же девочка.

Д. принадлежало также гениальное уподобление меня Лизе из «Воды и ветра». Чуть ли не альтер эго. Это ничего, что я сознательно сделал Лизу не слишком похожим на меня персонажем, заострил её расизм и другие плохо сочетающиеся с феминизмом недостатки и добавил в сюжет линию, которая в моей биографии непредставима. Последний раз Д. видел меня в 2013-м, что ли, году, так что это стопроцентно его домыслы.

Смеха ради я решил, что рассказ «Зрение» может существовать в «мужской» и «женской» версиях, like a Pavich. Но на этом сотрудничество с почтенными калининградцами для себя закрыл, хотя мне звонили и предлагали прислать что-то ещё.

Нотации составителей вынудили меня вспомнить о местном писателе Е., который за всю свою долгую жизнь даже биндер, кажется, ни разу не надевал и даже уменьшение груди до первого размера не планировал, но ему прощали мужской род. Потом мне пояснили: Е. — это такая ролёвка со вселенцами, а вот ты… ты — это совсем другое.

Наконец-то до тебя дошло, пояснитель.

Вместо эпилога к мемуарам имею сказать следующее.

Все, кому не нравится, что я пишу в мужском роде и реально, а не на бумаге меняю гормональный фон и хочу сменить документы, могут ИДТИ К ЧЁРТУ.

Если они атеисты, они могут ИДТИ ЛЕСОМ.

Если они профеминисты/феминистки и любят женщин, они могут ИДТИ В ПИЗДУ.

Спасибо.