«Сам факт моего существования — пропаганда»: как издавать квир-прозу в России

Поскольку начался месяц гордости, я исправил статью 2022 года, которую меня попросили написать для одного независимого издания, но так и не напечатали.

*

Закон о пропаганде «нетрадиционных отношений», принятый в 2013 году, меня не шокировал: Россия всегда была гомофобной страной, и консервативный поворот я предсказывал ещё в нулевых, но меня никто не слушал. Неприятно удивились знакомые авторы жанровой литературы, от ромфанта и хоррора до слэшных фанфиков: теперь они могли столкнуться с доносами и цензурой, которая их ранее не затрагивала.

Что касается сегмента, именуемого «боллитрой», то есть внежанровой литературы, там цензура процветала все нулевые, лишь иногда ослабевая. То же самое творилось в Литературном институте, который я окончил в 2006 году. Сначала меня зачислили на семинар поэзии к Олесе Николаевой, которая оказалась ярой гомофобкой, пролайфершей и пропагандисткой православия. Переведясь через год на семинар прозы к Самиду Агаеву, я убедился, что и этот мастер — гомофоб, который, встречая гомосексуальную тематику в рассказах семинаристов, презрительно цедил сквозь зубы: «Я всё это не люблю». При этом чуть ли не в каждой повести Агаева была «педофильская» линия: автор будто смаковал отношения героев с девочками от 11 до 15 лет.

Из-за агрессивной антифеминистской и гомофобной позиции Агаева мне пришлось защищать диплом на другом семинаре. А одним из мелких, но запоминающихся курьёзов стало общение с редактором некоего сборника молодёжной прозы, который письмо ко мне начал со слов: «Если вас окружают педерасты...»

По окончании Литинститута я столкнулся с толстожурнальной цензурой и ещё более фанатичными православными активистами.

Стоило Анне Сафроновой в 2007 году опубликовать в журнале «Волга» эпатажную прозу молодых авторов, как православные охранители подняли шум в медиа и потребовали закрыть журнал, потому что в одном романе герой поёт переделанную студентами похабную песню про Иисуса Христа. К слову, роман был мой. Тогда я находился в денайле (стадия отрицания собственной трансгендерной или сексуальной ориентации), ещё не совершил медицинский и юридический переход и публиковался под деднеймом — Елена Георгиевская. Мне начали угрожать статьёй за оскорбление чувств верующих, а несколько незнакомых агрессивных домохозяек, пишущих в свободное время любовные романы, устроили мне разнос в Живом Журнале.

Вышло несколько ругательных статей о моём романе, авторы которых называли меня «Геростратом» или пророчили страшную судьбу. Вскоре меня вызвали в милицию на беседу: благодаря скандалу обо мне узнал некий доброхот из Сибири и написал донос. Этот человек приписал мне чужой Живой Журнал и чужие стихи, написанные некоей лесбиянкой, работающей в милиции. Оказалось, что эта лесбиянка цитировала в ЖЖ мои старые тексты об однополых отношениях, поэтому стукач и решил, что блог мой. Её собственные стихи были настолько не похожи на мои, что начитанному человеку отождествить меня с этой девушкой было бы невозможно. Но «доброхоты», как правило, не обладают развитым стилистическим чутьём.

«Прошу разобраться с психическим состоянием работника милиции, — требовал стукач. — Работник милиции не должен размещать в социальной сети стихи о лесбиянках и с ненормативной лексикой». «Мы ему отпишем, что у нас такого работника не числится, — сказал молодой участковый. — А кто этот стукач вообще может быть, как вы думаете?» «Не знаю, — ответил я, — какой-то графоман». «А есть такое литературное слово — графоман?» — заинтересовался полицейский. На том и расстались.

Через некоторое время я обнаружил целое эссе этого доносчика, посвящённое мне: он неудержимо фантазировал о моей биографии, но ему почти ничего не удалось угадать. Думаю, сейчас подобная история закончилась бы для меня статьёй о «пропаганде».

Один из моих рассказов о бисексуалках в 2013 году опубликовали в «Сибирских огнях», но период относительной либеральности вскоре закончился: сменился редактор отдела прозы, и теперь это издание — типичный правоконсервативный журнал, где публикуют малоинтересные подражания Николаю Рубцову и писателям-деревенщикам 70-х. А вот «либеральное» «Знамя» мне в публикации отказало. Мне всячески намекали, что такие тексты для редакции не подходят, и дело не качестве, а в чём-то другом. Затем появилась известная в узких кругах статья главного редактора «Знамени» Сергея Чупринина «Миноритарий», и всё стало ясно.

Как отметил редактор альманаха поэзии «Воздух» Дмитрий Кузьмин: «Чупринин, не успели просохнуть чернила В. В. Путина на законе против пропаганды гомосексуализма, внезапно — хотя и оговорившись на всякий пожарный: «простите остроту», — усмотрел в нынешнем литературном пейзаже «партию людей (авторов и читателей) с нетрадиционной эстетической ориентацией» («Знамя», 2013, № 7, статья «Миноритарий»). И никакой тут испорченности нет: просто, как отметил писатель Венедикт Ерофеев в поэме «Москва-Петушки» (1969-70), «у публики ведь что сейчас на уме? Один гомосексуализм» — а Сергей Иванович Чупринин, чьими молитвами премия «Поэт» давеча досталась поэту Евтушенко, так в 1969-70 гг. мыслями и пребывает. И так на голубом (простите остроту) глазу и выступает от имени «партии читающего большинства» против всяких, которые мутят воду и портят кровь. Искренне, по-советски, по-большевицки веруя: если назначить себя большинством (ну, например, попросту сделав вид, что читающее Донцову-Устинову-Шилову большинство вообще не существует в природе), то в большинстве и окажешься, а большинство по определению право».

Один из сотрудников редакции журнала «Урал» Сергей Беляков оказался русским националистом, антифеминистом, гомофобом и трансфобом. Мне пришлось прекратить сотрудничество с этим изданием, хотя в 2013 году там вышла моя статья о феминизме. Редактор довольно цинично привлекал внимание к теряющему подписчиков журналу, ведь феминизм — тема, которая определённо вызовет дискуссии. Поэтому предложил мне написать статью, которая развенчивает стереотипы о феминизме.

Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы распространить информацию о правозащите, и написал довольно аккуратный текст с обтекаемыми формулировками, тщательно избегая упоминаний о собственной квирности — тогда я считал себя небинарной персоной. Но вскоре Беляков настолько утомил меня антифеминистскими и гомофобными комментариями в соцсетях, что дальше контактировать с ним стало невозможно.

Известно, что в толстых журналах «Звезда», «День и ночь», «Нева» и многих других гомосексуальная тематика очень нежелательна, разве что в рамках издевательской сатиры. Электронные журналы на первый взгляд казались более толерантными, но редакция одного из старейших сетевых изданий «Топос» отказала мне без лишних объяснений. Я задумался, не в тематике ли дело. Оказалось, что именно в ней. Через некоторое время, в июне 2013 года, моя знакомая Елена Тюгаева написала мне: «Смотри, что мне ответила редакторша "Топоса", когда я отправила ей повесть "Эдем":

"Здравствуйте, Елена! Рада, что пишете.

Рассказ был бы крепче по своей идее, если бы не присутствовала гомосексуальная тема. Она так уж крайне необходима? Или Вы за гомосексуальную семью?

С уважением,

Валерия Шишкина"

Очаровательно, не правда ли? Ни капли не сомневаюсь, что по этой же причине "Урал" отвергнет "Неправильные глаголы". Охота на радужных ведьм в самом разгаре!»

«Урал», как ни странно, принял повесть Тюгаевой, но через пару лет подобные публикации там стали невозможны.

Истерику закатили и читатели электронного журнала Newslab, который базируется в Красноярске. Модераторы несколько лет подряд убирали угрозы и оскорбления под моим рассказом «Небесный абортарий» о бисексуальных девушках, одна из которых чайлдфри. Подчищено было около 250 страниц. Читатели называли бисексуалку «мужеподобной лесбиянкой-бучом» и сожалели, что нельзя вернуть статью о «мужеложстве».

Как ни странно, в конце 2010-х годов, когда закон о «пропаганде» уже действовал вовсю, появилось много новых бумажных и сетевых изданий, где можно было публиковаться без цензуры, а в 2018 году я стал одним из фактических соредакторов «Ф-письма», где числился до 2022 года. Некоторые активистки иронизируют, что закон привлёк внимание к «радужной» теме, и многие авторы и автрисы стали гораздо активнее писать и печататься. Но, скорее всего, в интернете просто накопилась критическая масса информативных просветительских текстов, и тысячи людей благодаря им избавились от гомофобных и трансфобных предрассудков.

Однако после 24 февраля 2022 года репрессии усилились, а позже квир-люди стали удобной мишенью для чиновников и правых консерваторов из-за дискриминационного закона о несуществующем «ЛГБТ-движении».

Собственно, в Калининграде мы были законодательно угнетены и раньше: депутат Олег Болычев в 2013 году продвинул запрет якобы «пропаганды ЛГБТ» для лиц всех возрастов, а не только для несовершеннолетних. Поэтому моя последняя серьёзная публикация в этом городе относится к 2012 году, а издавать здесь книги я, находясь в негласном чёрном списке, не могу. Я издаюсь где угодно, от Англии до Екатеринбурга, но не в городе, где я постоянно прописан и где меня вызывают на беседы полицейские.

Не имеет значения, посвящены мои тексты квир-тематике или это абстрактные неомодернистские стихотворения в прозе. Само мое существование фактически приравнено к пропаганде, и по требованию полиции мои социальные сети должны быть закрыты от посторонних: «А вдруг дети их найдут?». Читать меня полицейские и стукачи не читают, им не осилить, но сам факт, что герой какой-то книги проявляет симпатию неправильным, с точки зрения чинуши, образом, — повод потащить автора на допрос. Издаваться в России уже невозможно, и единственный способ спасения — это эмиграция.