Стихи 2024 года

Очень мало: было не до этого.

Всяким там

Ничтожество, видящее победу

в бессмысленном сексе с какой-то бабой,

в картонных стаканах кофе из «Старбакса»,

картонных героях своей беспонтовой книги,

что-то, наверно, сломается,

когда попытаешься присобачить

лестницу к этому небу,

тянущемуся, как смола,

от верхнего до нижнего переулка.

Под котлами каждой войны —

по костру из похожих лестниц.

В школе тебя учили разыгрывать восхищение.

Ты научился разыгрывать учителей,

но остался собой —

вот таким.

Экстремизм

Вне гордости света сверху вода — не лёд,

но что толку, если она, добираясь до этой земли, замёрзнет?

Что толку писать тексты, за которые могут посадить:

посадили не значит прочитали?

Чему ты радуешься, ты думаешь, что, переехав

из одной захламлённой квартиры в другую, стал дервишем?

Мы люди, виновные в пустоте, говоришь,

как не радоваться. Но виновные не значит пустые.

Сверху вода застывает международной серой радугой

и не движется.

Когда она ненадолго обретает сознание, ей хочется умереть,

стать тяжёлыми кольцами вихря на шее чиновника.

Вне гордости просто построить улицу Содом

рядом с хорошим районом, хорошей женой,

хорошими детьми, добротой русского.

Доброта русского как серое пятно

сквозь тучи мрачные протянет тебе автозак.

Доносы, написанные сплошной добротой

на льду.

Нет

На секунду забыл, что делает ненависть: это слово

поскользнулось на льду предутренней памяти.

Смерть-бросок, я не забуду

только тебя.

Ты хочешь, чтобы я плакал, как женщина, и смеялся, как дурак, чтобы иглы ненависти

превращались в мясо, которое ты сожрёшь.

Стакан наполовину полон, но смертью.

На секунду забыл, что делает ненависть: чужая — заставляет врать,

иногда — убить; а своя?

Она оборачивается кладбищем, где из трупов течёт не яд, а смола.

Нет.

Она разворачивает слово «нет» так, будто это лицо,

которое тот, другой, помнил ещё

человеческим.

А могла б развернуть, словно флаг, который легко порезать.

В его глазах маковое поле

(Из романа «Катабан»)

В его глазах — маковое поле, его слова похожи на листья ката,

а мои — на таблетку под языком.

Не я говорю ему это, а Ближний Восток моей совести,

и когда он не ищет слов, он — молчание, заострённое, как полумесяц,

любая тень среди этого пекла.

Империя числится на краю тени, заворачивает в ковёр

всё, что ты назначал своим, как назначают начальника

обленившиеся божки передовых институций.

Севернее — другая империя, что заворачивает в снег,

который летом не тает, а обретает невидимость,

медленно, дожидаясь, когда тебе самому

ничего не захочется обретать.

Парень, похожий на суфия и проститута одновременно,

между полем и тенью, империей и эксклавом,

он читает мои глаза, а не тексты, метафора становится чертежом.

Вместо букв расстилается матрица песчаной воды,

камень под языком остаётся камнем, воронка

вырастает на месте пустеющих храмов Химьяра, пропусти меня,

пропусти вперёд, говорю я ему, я покажу дорогу

вместо дороги ката. Он никогда не пропустит.

В его глазах — маковое поле, он выжил, чтобы себя продать.

Я пойду с тобой мимо кладбища, в темноте

похожего на небрежный рисунок. Всё, что хотят сказать,

тут пишут песчаным карандашом, всё больше

рассыпающимся с каждой буквой. Никто меня не пропустит

к чёрному камню свободы, бескровному Рамадану,

если отправлюсь туда без тебя, и я хочу тебя больше,

чем ненавижу империю.

***

Не отзывайся, совушка. У земляного неба —

каменные глаза. Их тяжёлый взгляд

падает на дома. Бесполезная стена разрастается,

словно хрящи — на гормонах, связки

мутируют в пулемётную ленту. Во время оттепели

умер не деспот, как в прошлый раз, а неудавшийся освободитель.

Дорога крыльев пролегает вдоль, как надрез.

Для тех, кто предпочитает

сон другому сну, протянулись

убитые вены колонии.

Люди проснулись чужими животными. Лица переоткрыты.

Здешние дети напоминают моих родителей,

но их жаргон ещё хуже. Им скоро навяжут клятву

горячо любить свою родину, то есть чужую мечту.

Мне по силам молчанье, но я это забываю,

а ведь за речью — верёвка. Не отзывайся, совушка,

слишком прямая речь не даёт летать.

Проживём и так. Мы не хозяева этого червоточья,

не голоса поколений, похожие на бензин.

Если и есть нам дерево, оно далеко отсюда.

Не отзывайся — будто не говорил,

будто не говорю.

Доброе утро, луна

(Из романа «Катабан»)

Доброе утро, луна. Когда-то ты говорила с мужчинами,

не о лунных циклах — о бесконечном

цикле насилия. Когда-то

мне рассказывали легенду: белый полумесяц смерти,

белый, словно кости, зелёный полумесяц мира,

зелёный, словно трава, поссорились между собой,

и луну раскололо. Освободившись

от власти камня, я так и не вспомнил,

кто её восстановил. Отец говорит:

культура — стент внутри больного сосуда. А я говорю:

культура и есть болезнь. Человек сочиняет,

как раскалывается луна, как змеятся боги

на болоте мира, напоминающем его дом,

больной человек.

Доброе утро, луна, я не вижу

твою расколотость, ты не видишь,

что я запрещён.

Ни один мусульманин

так не говорит с Аллахом, ни один муэдзин

не зажжёт тут лампу: она будет светить,

но чёрным: слишком чёрные времена.

Доброе утро,

луна, прокляни мою поэзию,

прокляни мою трусость,

поэзия — это трусость.

Мы прошли по площади, мы разошлись по домам,

ожидая ареста, забыли

мужское лицо луны и женское — солнца,

потому что слишком

чётко помним лица своих соседей. Они молятся в шаге от взрыва,

в двух шагах от белого цвета жизни,

в двух шагах от зелёного цвета смерти,

в двух шагах от зелёного цвета жизни,

в двух шагах от белого цвета смерти.

Доброе утро, луна, стало слишком светло

для тебя, но ты не уходишь. Ты не уходишь,

и я не уйду*.

---

*Согласно альтернативной истории, этот текст написан Фархадом Али в 2027 году, когда южный пригород Тимны, столицы Катабана, на два месяца захватила армия ОАЭ.