"Воздух", №46

Вышел 46-й номер "Воздуха", для которого я написал рецензию на книгу Любови Барковой.

Любовь Баркова. Все существуют и всё существует

М.: Горгулья, 2025. — 98 с.

Книга открывается стихотворением «длинные фразы неба / шагнут нас / к», оборванным на полуслове. Этот характерный «открытый финал» будто указывает на широкий спектр возможностей «сломанного языка», ведущего к семантическому простору. Как отмечала в 2023 году редакция «Метажурнала», поэтика деконструкции обычно представляет язык либо как машину, либо как отдельный живой организм, но в текстах Барковой «язык — нечто метафизическое, как путь, направление или время». Отсюда уподобление языка небу (или неба — языку?), вызывающее предсказуемые ассоциации с библейским Логосом. Однако Барковой удивительным образом удаётся избежать тривиальностей, которые у менее изощрённых авторов предсказуемо выводит на свет постхристианская метафорика.

Речь экспериментатора находит пути, невозможные для речи обыденной, но в то же время она как бы необязательна, полумаргинальна. Такое ощущение создаётся из-за того, что Баркова часто использует скобки, заключая в них то каждую отдельную строку стихотворения, то текст целиком; это и есть «речь в скобках», вынесенная за границы разрешённого и практически невидимая для большинства. С другой стороны, скобки могут указывать на заключённость единиц поэтического текста в некую скорлупу, их защищённость от «внешнего» с его утомительными правилами и канонами.

Анна Родионова в предисловии сравнивает Баркову с Геннадием Айги и Никой Скандиакой, но, кроме этих авторов, вспоминается Полина Андрукович с её поэзией фрагмента, поэзией тотальной разрозненности, отрывками, словно «пожёванными нейросетью» — но в том и дело, что нейросеть так не умеет.

Оптика Барковой порой действует как микроскоп, превращая результаты так называемого активистского словообразования, вроде малоудачных феминитивов, которыми пестрит русскоязычный феминистский сленг, в своего рода поэтическое событие. Я хорошо помню наш разговор с поэтом Вадимом Кейлиным о неологизме «субъектка», иронически сокращённом в ходе обсуждения до «субъедки». Баркова посвятила этому слову стихотворение, начинающееся с таких строк: «она стала морфему паузами, проев / субъедку слушали: / !не глотай слова! / !⸮ты говоришь или жуёшь?! / !я глух и нем!». Этот текст можно истолковать как намёк на связь «невозможности феминитива» с «невозможностью субъектности» на определённом поле: носители патриархальной морали не слышат женщину, претендующую на становление субъектом, им всегда кажется, что она говорит не то, не так и не вовремя. Сознательный аграмматизм в стихах многих современных поэтесс, избегающих поэтических манифестов и в целом поэтизации политического, превращают то, что в другое время и в других условиях было бы не более, чем «тихой женской лирикой», в метафизический бунт.

"нет, не диафрагменные ростки / а движется во́крытым ветром / и ты, и уходим / залегать / въ — доль — / въ — ы — до — хо —"