"Воздух", №41/2021

Вышел 41-й номер «Воздуха». Для рубрики «Хроника поэтического книгоиздания» я написал рецензию на новый сборник Лиды Юсуповой.

Лида Юсупова. Приговоры. М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 224 с. (Серия «Новая поэзия»)

В предисловии к сборнику Юсупова пишет: «Цикл стихов «Приговоры» — это тексты, все слова в которых — из приговоров российских судов 2012–2017 годов. Я нашла приговоры в Интернете, где они выложены на юридических сайтах». Такой метод при беглом поверхностном взгляде напоминает found poetry, но если «найденная поэзия» — случайно обнаруженные забавные и/ли парадоксальные сочетания слов и выражений, чаще всего носящие комическую окраску, то в стихах Юсуповой канцелярит (выступающий в этом контексте как «язык правосудия») утрачивает комизм, становясь, без преувеличения, языком ада.

Протокольная речь, то упрощённая, стёртая, то перегруженная канцеляризмами и нагромождением словесных конструкций, становится зеркалом речи людей, не способных договориться. В одном из первых «приговоров» женщина грубо оскорбляет мужчину, отказавшегося заниматься с ней сексом, его жену и ребёнка; он не находит другого ответа, кроме убийства:

он разозлился / толкнул Ирину руками от себя / отчего та потеряла равновесие / и упала в ручей / лицом вниз / после этого он спустился с плиты в ручей / и когда лицо Ирины было в воде / держал ее за затылок / пока она не перестала подавать / признаки жизни

Насильник в мире «приговоров» часто косноязычен — настолько не владеет словами, что минимальный дискомфорт делает его немым. Не потому ли он так уязвим перед словами, настолько ими обезоружен, что способен лишь уничтожить говорящую? В классическом патриархате словом обладает именно мужчина, здесь же мы видим, как фаллологоцентрический сценарий выворачивается наизнанку: насильник оказывается вне [человеческого] языка, словно животное. Другие, то есть низшие, по сравнению с этим человеком-по-умолчанию, недостойны разговора, их можно просто уничтожать с ответ на вербальную агрессию или яркие проявления субъектности — женскую сексуальную активность или каминг-аут представителей ЛГБТ. Слова Другого игнорируются — так, один из преступников не слушает просьбу женщины сохранить ей жизнь ради ребёнка. Женщина же хочет убить насильника, который отказывался оставить её в покое, то есть, опять же, игнорировал её слова («кровоизлияния крови»).

Но истолковать ранее процитированное стихотворение «а также рыжеволосая девушка по имени Ирина» можно и по-другому: мужчина сам приставал к Ирине и в ответ на отказ убил её, а постфактум выдумал оправдание, что это она домогалась и спровоцировала его. Версию пострадавшей читатель уже не услышит: это один из тех трагических случаев, когда поэт, «воскрешающий» голоса мёртвых, не может говорить вместо мёртвого.

Преступники получают наказание, но приговоры, которые должны выглядеть максимально объективными, сухими и беспристрастными, содержат множество ложных, мизогинных и ксенофобных формулировок: «ведёт образ жизни, присущий всем цыганам»; «влагалище не является жизненно важным органом» (в документе, где описывается жестокое изнасилование и убийство женщины); эта фраза повторяется много раз, чтобы читатель заострил внимание на её абсурдности.

Ближе к финалу книги язык повествования начинает распадаться, будто не выдерживая происходящего:

Он очень сильно испугалс / я / стал делать ей искусственное дыхание / ро / т в р / от / увидел светильни / к, / который был расположен в к / омнате, / от / орва / л с него / пр / овод / а, / пр / и этом вилк / у / он / засунул в ро / зетку, / а сами провода прижал к ее телу. / таким образом он пытался дать нагрузку / ее сердцу, / чтобы оно снова начало биться.