Интервью для "Забороны", полностью

Часто для коллективного интервью делается нарезка из сокращённых ответов. Но редакция "Забороны" сократила её ещё больше, убрав упоминания о сталкершах-радфемках. Вот полный вариант на всякий случай. 

Состояние прав ЛГБТК в России трудно описать цензурной лексикой. Россия сегодня играет роль страны-охранительницы так называемых традиционных ценностей, по крайней мере, на словах. На международных фестивалях демонстрируются фильмы про чуть ли не геноцид ЛГБТК в Чечне, и у вас действует закон, запрещающий «пропаганду гомосексуализма». Как в этих условиях живется квир-художникам/писателям, вернее, выживается? Насколько активно закон про запрет «пропаганды гомосексуализма» применяется в России? Каковы настроения в квир-среде? Хотят ли квиры от искусства уехать из страны или все-таки есть возможности для их самореализации, какие-то культурные площадки для взаимоподдержки в современной России?

Запрет «пропаганды» распространяется на контент для несовершеннолетних, поэтому авторов, издающих книги под грифом «18+», не прессуют. Публицистка Лена Климова, создательница проекта «Дети-404», и художница Юлия Цветкова попали под раздачу оттого, что работали с подростками. А Николай Кононов или Александр Ильянен могут издавать гомоэротическую прозу, и никто их не трогает. Известность в узких кругах — здесь я говорю, в частности, о так называемой актуальной литературе, — нередко защищает писателя от доносчиков и полиции. Впрочем, и авторы, пишущие жанровую литературу, могут жить относительно спокойно, как Ольга Погодина-Кузьмина, издавшая несколько романов в стиле, который я обозначаю как русский яой.

Я редко пересекаюсь с художниками и скажу только о литераторах. ЛГБТ-людей в литературной среде достаточно много. Специальные площадки существуют только для начинающих авторов или создателей паралитературы — они могут выступать на Московском комьюнити-центре. Есть и другие объединения, но они, в основном, дилетантские, и если автор собирается не писать стишки про любовь-кровь, а серьёзно работать, его никто из «общего» профессионального сегмента не погонит. Особенно если он проявит жёсткий характер (литератору всегда лучше быть сильным, чем слабым). Один из ведущих поэтических альманахов издаёт открытый гей, Дмитрий Кузьмин — попробовал бы кто-нибудь выпереть его в чулан, пиши, мол, для геев, а к нам не суйся. Скорее, это он кого угодно выгонит.

В последние годы ситуация с квиром в российской культурной среде выглядит довольно странно. С одной стороны, неофашистские законы, а с другой — я не представляю, чтобы 15-20 лет назад открытой лесбиянке и радикальной феминистке вроде Васякиной дали миллион. В начале нулевых квир-тематика тоже присутствовала в литературе, но говорить на некоторые темы настолько искренне и агрессивно, как это делается сейчас, было не то что запретно, а не принято. Если взять не стихи Гилы Лоран с их лесбийским мачизмом, а произведения Татьяны Мосеевой или Ольги Мальшиной — там нет «ветра ярости», только намёки, полутона, и не всегда понятно, к мужчине или женщине обращается повествовательница. Геи были более откровенны (вспомним Могутина), женщины догоняют их только сейчас. Пришли такие Одри Лорд местного разлива: я лесбиянка, вот моя вагина, ваше мнение меня не интересует. Такую реакцию частично спровоцировали ублюдочные законы. Нормальная молодёжь всегда бунтует. В нулевых не было закона о пропаганде, не было и такого бунта.

При этом лично у меня в нулевые и в самом начале 2010-х было гораздо больше проблем с публикациями. Одиннадцать лет назад электронный журнал Newslab опубликовал мой рассказ о бисексуалках, вызвавший у местной публики истерический припадок, а редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин, прославившийся в узких кругах своей гомофобией, отказался печатать мою повесть «Форма протеста», центральные герои которой — бисексуальные мужчины. Были и другие инциденты, долго перечислять. Но за художественные произведения меня не штрафовали и не угрожали посадить. Да, крупных денежных премий я в этой стране не получу и понял это ещё в начале нулевых, когда мне запретили защищать диплом (в Литинституте дипломы «творческие») с феминистской повестью, и пришлось выбирать другой текст. Однако пока я жив и не в тюрьме.

Что касается карьерных перспектив — на гонорары в России всё равно почти никто, кроме монстров вроде Донцовой, не живёт. Да, у «правильных», «нормальных» людей с книгами о «нормальных» людях больше вероятности выиграть миллион, но премиальные деньги закончатся, и дальше придётся жить без них.

Ты nonbinary-писатель/писательница из России, которая, насколько я понимаю, много общается с украинцами и следит волей-неволей за процессами в нашей стране. Насколько Украина с твоей точки зрения отличается от России в аспекте свободы и возможностей для профеминистического/квир/ЛГБТК-искусства? Как у вас обстоят дела с «низовыми» неофашистами или просто воинственными традиционалистами, которые срывают лекции, мероприятия, выставки, связанные с квир/ЛГБТК/фем темами? У нас эта проблема стоит очень остро.

Я с 2016 года работаю на украинском сайте, знаю украинский язык, хотя и не в совершенстве, и собираюсь покинуть Россию, поэтому следить за процессами в Украине — моя обязанность. Патриархальные украинки жаловались, что в Украине, как и в некоторых других славянских странах (Польше, Болгарии, Чехии) царит культ сильной женщины, а им, патриархалкам, хочется ничего не решать и платьишко. Во многом это верно, и видимость женщин и транс-людей в западнославянских культурах выше, чем в России. Ещё в 70-х ярко заявили о себе польские поэтессы-феминистки, а один из самых известных польских модернистских авторов начала XX века — открытый транс-мужчина, Пётр Одменец Власт. В Украине мало кого можно удивить феминитивами, а типичные россияне при виде невинного слова «авторка» верещат, будто прочитали матерную тираду длиной в параграф.

А чтобы на тебя наехали русские фашисты или неофашистки вроде TERF (транс-эксклюзивных, то есть трансфобных, радикальных феминисток), не нужно иметь отношения к творческой среде. Достаточно что-то не то изредка писать в блоге, админить не тот паблик, где-то засветиться, и всё — завтра тебе шлют гадости в личку. Мне и моей семье угрожала алкозависимая женщина из Нижнего Новгорода, которая оказалась хакершей и слила двачерам мой тогдашний номер. Моих художественных текстов она не читала: не тот уровень развития, чтобы их осилить. Такие существа читают только мою публицистику, и то не тем местом. Была и другая сталкерша — её сдеанонили, и выяснилось, что она бывшая жена известного священника. Она себя на пятом десятке осознала феминисткой, но не отрефлексировала ЛГБТ-фобные комплексы, навязанные православной семьёй, и радостно поволокла их в феминизм. Таких людей тысячи. Многих моих знакомых закидывают пожеланиями смерти с фейков. Мы привыкли и ощущаем эти угрозы как белый шум, но если человек перешёл границы, сообщаем в полицию. «Блюстители порядка» живут на наши налоги, так пусть поработают.

Ты ощущаешь себя российским писателем или считаешь, что феминистическое и квир-искусство не имеет какой-то ярко выраженной, важной для акцентирования национальной окраски?

Много лет назад ко мне привязался сталкер, с которым я общаться не хотел. Смертельно обидевшись, он сочинил бредовый текст от моего имени, где я себя спрашиваю: «Кто я? Еврейка? Русская? Немка?» Еврейские корни мне приписывают довольно часто, но, будь у меня какая-нибудь еврейская бабушка, я бы давно эмигрировал; откуда взялась «немка», не представляю; «русская» — ещё куда ни шло. Но на самом деле я в тридцать лет — а именно столько мне тогда было, — не задавался вопросами, «кто я». Это подростковые проблемы, а в тридцать неглупому человеку, как правило, всё про себя ясно. Другое дело, что не всегда ясно, как добиваться своих целей. Цели требуют финансовых затрат, а Россия — полунищая страна.

Более того, я всегда чувствовал себя просто человеком — смешанного происхождения (у меня славянские, ромские и азиатские корни, а некоторые родственники живут в Украине), по чистой случайности родившимся в России, человеком, которому обстоятельства навязали русский язык и так называемую русскую культуру. Я всё это не выбирал, как не выбирал действующего президента. Может, я бы хотел воскресить эламский язык или родиться в Словении. Но, поскольку писать так же хорошо, как на русском, я на другом языке не научусь, придётся и дальше тащить эту чёртову русскую баржу. С некоторыми вещами приходится смиряться, и с возрастом это делать легче.