Тексты сент. 2021 — март 2022

Некоторые из этих текстов опубликованы в журналах. Размещаю, чтобы не потерять: винт — дело ненадёжное, флэшку можно случайно повредить и утратить архив, а Google больше не разрешает обновлять сайт; новая же версия сайта, на которую предлагается перейти, очень неудобная.

***

Печатная тварь, куда бы ты ни пошла

Сдвоенность, решётчатость твоего разума

Вымышленный разум

Колебания, крестик в углу страницы свободы

Собираешься

Собираешься в единый фантом

Линии камней

Линии татуировки становятся каменными

Так бы умела вживаться тварь. Собираясь в единый фронт

Но так близко ей не упасть. Электрическая свобода

Не пускает её. Что напечатано

То мертво. Пробел на руке вместо камня

Выдумали эту смерть, её электричество

Смотришь сквозь решётку на второго себя, подходя к ним

В углу границы, куда бы ты ни пошёл

Ты в углу границы

Autofiction

Однажды я спустился курить прямо в универе ебучем,

у чёрного хода с приоткрытой дверью.

Ко мне прицепился препод. Заявил, что я не сделаю научную карьеру,

если буду курить где попало.

Я сказал, что и не собирался.

Я не сказал преподу, что поступил на отделение гебраистики

философского факультета, чтобы мне было проще пройти гиюр

и уехать из этой страны.

Вскоре я передумал проходить гиюр.

В другом вузе, куда я поступил ради бесплатной общаги,

препод заметил, что я читаю Зофью Налковскую.

Я много чего читал на лекциях,

но на той неделе пристал ко мне только он.

А если я читаю Зофью Налковскую

на лекции о французском декадансе,

из меня не выйдет хороший писатель.

Я сделал вид, что меня это не ебёт,

и перевернул страницу,

там было написано:
«Человек живёт недолго и плохо,

поэтому он не должен позволить другому

испортить эту и без того хуёвую жизнь».

Уже не помню, какое слово там было вместо «хуёвую».

Я давно бросил пить и курить,

но когда я стою у чёрного хода,

передо мной ходит препод с ебалом жизни:

«Что за шиза у тебя в телефоне?

Что за книга у тебя в руках?

Ты не успеешь на распродажу

цветочных горшков в супермаркет».

Помню, когда я подыхал с голода,

одна дура стала жизнью с ебалом препода:

она допытывалась, почему я не улыбаюсь.

Жизнь, какое у меня на следующей странице

будет слово вместо тебя?

Воздушный станок

Кто-то платит мне за митинги и пикеты.

Воздушный станок

печатает невидимые миру деньги.

Они тают в руках, как лёд под ногами майора,

и я не могу рассмотреть, чьё лицо на купюре.

Моё? А моё ли это лицо?

Валюта какой страны?

«Внутренней Монголии», — шутит знакомый.

Когда-то мне отказались оперировать глаза,

сказали, неправильное глазное дно,

а врач-бурят ответил консилиуму: «Это монголо-татарские гены».

Всю Монголию ношу с собой,

но даже прооперированными глазами

не могу рассмотреть, чьё лицо на купюре,

и прочитать, кто мне платит.

А ведь кто-то платит мне за митинги и пикеты

уже десять лет.

Возможно, это облачное транс-лобби,

и транс-бог, вырастающий из корней деревьев,

возвращает мне подношения

с процентами.

Невидимые деньги, куски воздуха,

работают, как прегабалин.

Кротовник памяти

Сгоревший кротовник памяти — наследство человека.

Пойманный движущейся камерой дороги, голод никого не забыл.

Человек с памятью — как голод, он страшен, если смотреть на него, а не на узор, которым он себя покрывает.

Он говорит: у меня нет искусства.

Всё это сложено из чужих вещей, я помню, где украл каждую из них.

Человек с памятью обжигается текстом, как мерзким хлебом.

Горячий хлеб разрастается облаком опухоли.

Помнящий хочет с пустой головой прийти к яме.

Лёгкие непомнящие насекомые на его глазах обрастают мясом и будут жить долго. Хлеб под его ногами — как лёд.

Отсутствие памяти продолжает.

Яма, пустые истории, увеличенный глаз муравья.

Медленная система

Корни вместо дорог. По корням человек идёт, чтобы рассеяться —

думает, идёт наверх, но лишь пауки и белки взбираются по стволу,

а он остановится, видя вместо себя число. Дерево — медленная система,

можно идти по корням, под землёй, всю жизнь,

тут дышат землёй, она невидима,

беличий хвост бога мелькает перед закрытыми глазами.

Человек хочет украсть не его — меня.

Моё умение видеть цвет земли, когда нужно, и выключать умение, когда нужно

кому-то важному. Человек не видит земли,

корни под его ногами вьются, как волосы Вероники,

корни горизонтальны. Скоро его опрокинет,

но моё «скоро» — это его «медленно».

Вот ты куда идёшь — к волкам волшбы,

не зная, кто твой бог, не догадываясь,

что туман осядет на коже нефтью. В двух шагах от линии разрушения

твоё зеркало-воздух, ты перестанешь

дышать землёй, увидишь себя,

больше не увидишь себя.

Они наступают после воздуха, после числа.

Нефтяные листья уничтожения,

словно вырезанные из бумаги,

каменными ножницами из каменной бумаги,

иди, движение — жизнь.

Между камнем и ящерицей

нечего проверять

в котле перерождения, когда перерождение

приравнено к смуте

язык, прошитый иглой учения

раздвоился, будто у ящерицы

голова путает буквы

каменного ящеричного сна

человек всегда у стекла

разница только в том, бьётся оно или нет

ящерица — у камня

между камнем и ящерицей требуют выбирать человека

я пересёк десять улиц этого города

чтобы выйти на поле ящериц, я смотрю на него

сквозь стекло, прочное, будто камень

нет у меня для тебя, моя жизнь, циркулярной пилы

с тебя содрали не тот слой кожи, ящерица человека

и надпись на этом котле — на другом языке

Мёртвые улитки перемещаются иначе

Поле мизерных сопоставлений разбито, но не на секторы, а будто экран.

По лестнице горла взбираются слова, медленно, как живые улитки.

Мёртвые улитки перемещаются иначе.

Их полупрозрачные очертания, череп, просвечивающий сквозь раковину, переносят их на землю источника.

И если бы человек умел летать, как мёртвая улитка, он бы открыл Бе-юл.

Но он открывает страницу на телефоне, а там спам.

Он ищет опоры, а это спам.

Улитка летит без поддержки, потому что укрытие — не опора.

Нет твоего места

1.

Ниже сна падающие секунды

Особое строение

Особое здание кометы

Видимые голоса приближающихся

Черви голосов на твоей дороге

Этаж за этажом, комета обрушивается на тебя

Меловые рисунки голосов

Поле бесполезного, куда переместили

От поля до здания дорога под микроскопом

Глаза исследуют строение секунд

Не твои глаза

Левый край секунды собран из случайных деталей?

Твоё время — вечно падающее здание, но незнание — ещё не падение

Далеко ему до падения, плавящего доспехи птиц

Крошатся глаза, как мел

2.

Раскусывая случайное

Хорошо бы смахивали с одного пласта на другой, хорошо бы даже смахнули вниз

Наблюдать падение

Но их механизмы не про тебя

Разрезая назначенное пополам

Назначенное число

Привязанных к дождевой дороге

Увидишь глоссарий верхних, словарь ужаса

Тупого, как привычный нож

Наука притупления

Не запасли падений, не аз

Чёрная мрежа словарей, строители комет

Нет твоего места

Облачение языка

Язык — намордник.

Видел его заснеженным полем, в которое врезаются сыплющиеся сверху обломки. Он оказался заболоченной местностью.

Заболачивание, облачение.

Сущность языка сохранялась в сырой почве, воздухе низин, вымышленных животных, ядовитых растениях.

Лист одного из растений, спутав меня с вымышленным животным, превратился в намордник.

Кто из нас по-настоящему хотел говорить?

Облачение — это, должно быть, превращение в облако. Сначала теряются морфемы, потом фонемы, потом, глядишь, ничего не осталось, лишь белый дым уходит от низин, которые в форме слова ненавидел, а теперь не помнит, что это было.

Нет, говорят они. Эти, которые по-настоящему.

Хотел смотреть на облака, но приходится думать, насколько это растение ядовито. Оно пропускает мои мысли сквозь прозрачную на первый взгляд структуру.

Кто выдумал структуру-животное, меняющуюся под шерстью звуков?

Я никогда не заговорю так, как хотел на самом деле, и обязательно умру.

Онейросеть

Они ждут налобник, чтобы совершить кражу.

Вещь для невидимости.

Но это сеть внутри, она не поможет.

Крадёт в подвале своей головы неглавное.

Сеть пришла, человеческие рыбы, а воды уже нет.

Камни, мимикрируя под воду, просачиваются сквозь ячейки, некоторые застывают на полдороге.

Что протащили мимо тебя, как сеть, полную камней и листьев?

Развязав узлы рассеянности, видишь: это не труп твоего врага, это двойник.

И, пока не рассмотришь камни и листья твоего двойника, от стен будет отслаиваться красный шум.

Рыбьи черепа разрешений окажутся в мусорной яме.

То, что хотел украсть на время сна.

Прежде чем стать невидимой, сеть делает вид, что распадается.

Не ухватить. Та учебная маска — лицо сети

только в книге. Под камнями цветовых цифр, не пытаясь думать,

первое я, второе я, третье я.

***

предыдущий хлеб

потеряли, спутав паузу и причину

читать «говорящий» как «горящий» означает упасть на льду

чтение (неожиданно) замораживает

от всего хлеба нам (?) остаётся речь

доречевое — не довоздушное

но на этом отрезке начинает теряться: хлеб

ядовитые цветки понимания

человек — это звучит ядовито

(покойся, человек, до ядостного у́тра)

Смерть только начинается

Мёртвые могут собирать воду в охапки.

Твари, прошедшие по лестнице полёта.

Другие решали, с какой ступени взлететь, а эти идут, и ступени под ними не рушатся.

Разрушатся, когда мёртвые соберут всю воду. Из корней этой воды вырастут чёрные облака.

Фрагменты чёрного меньше песчинки, но они зарождались по краям, поэтому их так много.

Полюбить прошедших по чужой лестнице? Их любят, говорит дакини, как живых, мёртвые любят живых, как мясо любит соль.

Смерть только начинается.

Дакини на краю огня смотрит на тех, чья хата с краю.

Огонь из чёрных песчинок, стёсанные кирпичи воздуха.

Спираль

Нет, не ты, а карманная спираль эскапизма

Сломалась не так красиво, как ты рассчитывал, — не пополам

Из-под коры железного дерева не вышла армия

Здесь иначе обращаются с железом

Учителя и плохие поэты говорили о тьме веков

Пока тошнотворный свет веков запирал глаза

На замочки, какие вешают на мостах

Новобрачные

Ты не увидел: новое железо, новая спираль

Разрастается над мостами

Твой учитель хотел, чтобы трава сгибалась

И она перестала быть прямой

Спиральная трава не пускает его

На асфальт

Когда она свернулась, как железная кошка, учителю стало видно

Зарешёченный свет веков

И только решётка его спасла

Сквозь решётку он рассмотрел вавилонскую учёную

В священной красной одежде

И сказал: вавилонская блудница!

В ваших карманах

Аккуратно отмытые небо и земля

Справа и слева

Бог дал, говорите

Нет, это не он

Что под светом веков небо

Что под светом веков земля?

И когда я свернусь, как железо

Земля развернётся

Стеклянный камень

Они хотят, чтоб ты был стеклянным камнем — надёжным, но легко бьющимся. Но им такое не по карману.

Вымышленная дорога, по которой они не пройдут, вымощена стеклянным булыжником. Сквозь него видны кости и чёрный наряд земли.

Редкие группы людей идут по стеклу к дому.

Стекло открывает.

Искателей бьющегося спросили: «Почему вы хотите спрятаться за стеной из прозрачных камней?»

Они ответили: «Стеклянные камни преобразят наш облик». Но страшно представить, как бы камень преобразил их облик, если б умел.

Как бы они разбивали всё, что попалось им в руки.

(Ссылка существования)

на могиле их земли —

свастиаста из прозрачных камней, которые исчезают, стоит к ним приблизиться.

Страна легавого бога

страна, отпусти, ради твоего легавого бога

ты зажимаешь наши головы между оконными рамами

закрывая окно в европу

тебе снится ядерное лето, такое жаркое

что кожа твоих людей облезает до мяса

ты хочешь войти в книгу рекордов ада

за самое жаркое лето

страна демона мары, о чём ты думаешь

когда наши позвонки хрустят между рамами

окна в европу

чистая прогулка по улицам гнили

византийские шатры твоих церквей

в тумане похожие на ядерные грибы

твоя воля к смерти, похожая на сложную глупость

потому что простая тебе не по карману

смерть подбирает крошки твоего хлеба,

страна

кто совершит над тобой пхову

чтобы ты переродилась чистой землёй

хруст позвонков отвечает: никто, блядь,

никто

Топлёное стекло

Этот участок топили зеркалами, как дровами.

Ждали, что вместо дыма в комнату просочатся настоящие отражения.

Может быть, бог.

Наступило утро. Бог позвонил в дверь, как почтальон. Зайдя, посмотрел на сумерки, аккуратно сложенные в углу. Из-за полуприкрытой печной дверцы тянулся белый дым.

Жильцы не дождались зеркального дыма. Огонь тут какой-то странный — наверно, из-за особенностей почвы, думали они. Но вдруг удастся накормить бога зеркалами, и он скажет что-то полезное.

— Бог — это существо, которое ест топлёное стекло? — спросил бог.

Жильцы промолчали. Бог выложил на кухонный стол бумаги: коммунальные квитанции, извещение о ненужной посылке, письмо от пристава о неоплаченных алиментах, ни одного ответа ни на один вопрос.

Топильщикам печи когда-то рассказали, что демиург устал быть слепым и создал себе глаза из зеркал. Поэтому люди боятся трещин в зеркале и выносят повреждённый предмет на помойку: из трещины может выбраться бог и натворить дел. На помойке же всякие изгои — если он вылезет и натворит, их не жалко.

Но если надо о чём-то попросить, а он не идёт, добудь побольше зеркал и сожги.

Почтальон ушёл, хлопнув дверью. Без хлопка она не защёлкивалась на предохранитель. Один жилец сказал другому:

— Мало зеркал сожгли, в следующий раз надо больше. Стащи у своей бабы — ей всё равно в таком возрасте и с такой фигурой любоваться не на что.

Так вызывание бога закончилось мордобоем, однако мордобоем оно заканчивается почти всегда, и гораздо интереснее, что огонь оставил от зеркал, но мы об этом ничего не знаем.

Траурное колесо

Я смотрю, он создал себе одного бога из двух.

Я смотрю, он создал себе бога из кусков темноты и жонглирует им, как шарами.

Скарабей с навозным шаром вёл себя достойнее. Темнота — вещь простая и понятная: кто угодно сделает из неё что угодно. А ты попробуй стать жуком и скатать из навоза цель своей жизни.

Да разве это цель моей жизни, говорит он, представляя себя жуком. Я хочу летать.

Далеко не улетишь. Жуки приземляются на дерево. Зданевич подозревал, что люди после смерти превращаются в деревья. Так ты, бывший человек, приблизишься к ветвям мёртвого человека. Постараешься понять, кем тебе больше хочется быть — мёртвым или бывшим.

Я смотрю, другие пустили по дороге навозный шар и назвали его «траурное колесо».

Яма чтения

Не прочёл воду.

Прочти воду, ломка умения, вода следует, как рукав, как следит, как сон рассылает под водяными печатями, прочными, как сургуч, как бессмысленность человека.

Под смолой смысла, застывшей, как человек у новых ворот, ожидаю ничего не найти. Сон в рукаве, кот в мешке, другой человек под водой ломает камыш, чтобы дышать, а там ничего. Только воду читать, только в её рукавах слёз не видно.

Циркуль воды начертит самый правильный круг, что исчезнет в ту же секунду, но ты будешь видеть его всегда, на любой поверхности, в яме чтения, глазами земли, краткими правилами огня, разными глазами листьев.