О сборнике Милены Славицкой «Она»

Ф-письмо закрыто до лучших времён, поэтому размещаю здесь рецензию на книгу, отрывок которой хотели там опубликовать, но не опубликовали.

Книга Милены Славицкой «Она» выглядит далеко не новой в череде феминистских текстов, переосмысляющих патриархальные сюжеты через феминистскую оптику. Писательницы рассказывают известную историю заново — от лица героинь, за которых раньше говорил мужчина-автор, — или пересоздают сюжетную канву. Самые яркие примеры из числа нам известных — «Красная комната» Анджелы Картер и «Пенелопиада» Маргарет Этвуд.

«Она» — рассказы о героинях Франца Кафки, Томаса Бернхарда, Торгни Линдгрена, Генри Миллера, Мишеля Уэльбека, Милана Кундеры, Сэмюэла Беккета. Писательница не рисует оригинальное стилистическое полотно, а старается воспроизводить стилистику исходника — в случае с Беккетом, имитировать манеру которого намного сложнее, чем может показаться, это вышло не слишком удачно. Книга не обладает трансгрессией «Красной комнаты» и даже более раннего романа Картер «Любовь», где концепция романтической любви подвергается сатирической деконструкции: напротив, она несёт оттенок некоторой «умеренности и аккуратности», кроме, пожалуй, рассказа по мотивам бернхардовского «Бетона». Сестра и служанка Рудольфа Бергмана, женоненавистника, оторванного от реальности и всё больше погружающегося в вымышленный мир, своими на первый взгляд наивными письмами подчёркивают абсурдность и выморочность проектов героя. Письма Анны Кинесберг читаются как издёвка над отмирающим миром «европейских белых мужчин», чья воля-к-смерти оказалась тривиальной шизофренией и проигрывает новой женской витальности.

Мягкий, «сглаженный» протест героинь Славицкой подчёркивает сексизм и мизогинию героев оригинальных произведений. Так, рассказ, посвящённый переживаниям сестры Грегора Замзы, которые у Кафки отходят на десятый план, напоминают, что великий писатель был очень в изображении женщин, их внутреннего мира и субъектности. Героини известного в скандинавском литературном мире Торгни Линдгрена, которого неоднократно издавали на русском и который всё равно остался в России почти не прочитанным, либо всю жизнь заботятся о мужчинах, либо жестоко наказаны за нежелание это делать. Писательница Катерина из романа «Шмелиный мёд» застревает на заснеженном хуторе, чтобы выполнять обязанности няньки и санитарки для двух жестоких, безумных, подлых и постоянно лгущих стариков, всю жизнь воюющих друг с другом. Героиня рассказа, открывающего сборник Линдгрена «Легенды», вынуждена обихаживать больного отца, который сломал ей жизнь, но после его смерти дочь недолго радуется освобождению: она быстро умирает от тех же болезней, которыми страдал старик. Таких примеров в творчестве Линдгрена более чем достаточно. В истории Славицкой Катерина, после смерти подопечных сбежавшая с хутора, борется с зимней стихией, которая кажется олицетворением власти мужчин, ненавидящих даже собственных братьев. Поневоле жалеешь, что в книге нет «фанфика» на откровенно женоненавистническую книгу нобелиата Элиаса Канетти «Ослепление»: как бы Славицкая раскрыла героиню, которую презирает протагонист?

«Мать» — рассказ о жене главного персонажа «Покорности» Мишеля Уэльбека (2015), филолога Франсуа, переживающего кризис среднего возраста, напуганного как европейским мультикультурализмом, так и женской эмансипацией, но пытающегося держаться на плаву. Сначала Алиса читает лекцию о женских образах в творчестве французских романтиков и декадентов — и Нерваль, и Гюисманс мифологизировали и демонизировали женщин, — а затем неожиданно сталкивается с юной любовницей своего мужа и его знакомыми, обсуждающими некое «Мусульманское братство». Алиса замечает, что сексизм свойственен и ортодоксальным исламским группам, и тем «просвещённым» европейцам, что противопоставляют себя порядкам новых варваров. Так или иначе, эти две группы мужчин не могут найти взаимопонимания, а француженка Алиса находит точки соприкосновения с еврейкой Мириам, любовницей её стареющего мужа, хотя по негласным законам патриархата они должны ненавидеть друг друга и сражаться за мужчину. Профессор-ловелас не является центром их мира, а молодая девушка и вовсе рассматривает интрижку с ним как временную и необязательную.

Мать

Франсуа тоже считал, что «Мусульманское братство» наберет много голосов и скоро сыграет важную роль в политике.

— И нам следует ожидать введения мусульманских порядков. Так это можно понимать? — спросила Алиса.

— Не путайте, пожалуйста, «Мусульманское братство» с террористами, — терпеливо объяснил Лемперер. — «Мусульманское братство» осуждает терроризм.

— А как насчет женского равноправия? Его они тоже наверняка осуждают? — Алиса посмотрела на Лемперера с вызовом.

— Нет, конечно же, — убежденно заверил ее Лемперер.

— Я бы не стал этого утверждать, — насмешливо заметил Франсуа. — Хотя, может быть, женщинам в конце концов стало бы легче, если бы им не пришлось столько всего тащить на себе, если бы наконец-то определились эти размытые понятия о мужском и женском. А ты что скажешь?

Франсуа взглянул на Алису, поддразнивая ее:

— Финикийская принцесса слишком долго плутает в лабиринте, где по-прежнему заправляет Минотавр. Может быть, красавица Европа хотела бы вернуться туда, где роли мужчины и женщины четко прописаны.

А ведь он прав, думала Алиса, может, уже тогда нависла над европейскими землями тень вероломного мужского божка и с той поры все маячит на горизонте. А сам божок — куцый уродливый истукан о двух лицах — продолжает спать и видеть сны о мужском превосходстве во всем, чем люди живут и во что верят. Да и если бы только это! Сны его простираются и в храм науки.

На столе, словно голубь, заворковал мобильный телефон Франсуа. Он взглянул на экран, помрачнел, покачал головой, как бы говоря: «Ничего не могу поделать», потыкал своими тонкими пальцами в иконки, разблокировал телефон, приложил руку ко рту, повернулся к Алисе и Лемпереру с извинениями:

— Прошу прощения, звонит одна моя студентка, я должен ответить. Алло! Что это тебе вдруг пришло в голову? Здесь, в саду? Где? Это недалеко от нас. Ну хорошо. Иди к нам.

В этот момент кто-то помахал Франсуа, он помахал в ответ, повернулся к Лемпереру:

— Пойдемте, я вас кое с кем познакомлю, — позвал он Лемперера и обратился к Алисе.— Придет моя студентка, пусть немного подождет.

И ушел, приобняв Лемперера за плечи. Подошла Мириам, в глазах ее — ожидание, но Франсуа у столика под липой не оказалось. Там сидела в одиночестве элегантная дама и поигрывала с платком, задумчиво пропуская его между пальцами. Сперва Мириам ее не узнала. А потом, когда ветерок приподнял листья и смел тени с лица Алисы, узнала лекторшу из Лиона, которую недавно слушала. «А она-то что здесь делает?» — промелькнуло в голове у Мириам.

Мириам Шапиро родилась в еврейской семье, где религиозность воспринималась по большей части как обычай, приятный и необременительный. Однако в последнее время, в те несколько месяцев, когда жизнь стала походить на ходульные театральные репризы, только на этот раз игравшиеся в парижских декорациях, где роль бога Мардука взяла на себя партия «Мусульманское братство», это ни к чему не обязывающее еврейство вдруг обернулось насущной проблемой.

Но Мириам была молода и свою избранность в случае массовых расправ не принимала близко к сердцу. Она же парижанка! Изучает французскую литературу в Сорбонне! Религия в ее глазах — это дела давно минувших дней. Она, свободомыслящий и уверенный в себе человек, или, по крайней мере, такой ей хотелось быть, любовные отношения тоже не принимает близко к сердцу. Случай с профессором французской литературы особый, но Мириам хорошо понимала: эту любовную карусель, кружившую их целый год, очень скоро кто-нибудь да остановит — может, она сама, а может, и он. Ей это было ясно с самого начала, и не только потому, что у Франсуа была репутация любовника на семестр, а потому что известно: любовный магнит рано или поздно перестает притягивать.

— Профессор просил передать, чтобы вы его подождали, — сказала Алиса, девушку она узнала сразу: это она стояла у входа в музей, это она уснула на ее лекции.

Алиса, представляясь, протянула руку. Может, на лекцию она забрела по ошибке, просто заблудилась, может, не знает моего имени, подумала Алиса. Но Мириам перебила ее мысли: — Очень приятно с вами познакомиться лично.

На самом деле Мириам не помнила, как зовут эту женщину-доцента, но сделала вид, что знает ее имя.

— Я была сегодня на вашей лекции, меня зовут Мириам. Мириам Шапиро.

Она сказала это машинально, из вежливости, ей хотелось скрыть свое разочарование, что вместо Франсуа она встретила здесь университетскую профессоршу. Наступило молчание. Сколько ей может быть лет? Двадцать? Алиса задумалась. Почему он с ней? Ястребу уж не вспорхнуть с терновой ветки. А к нему слетаются все моложе и моложе.