Ильяс Магомед-Эминов и другая нейрокритика

Искал ради интереса одну статью о себе, которую academia.edu не показывает бесплатно, а я платить не очень хочу. После пары наводящих вопросов нейронка сошла с ума, выдумала писателя Ильяса Магомед-Эминова и приносить ссылки отказалась.

«Наследование традициям трансавангарда.

Литературоведы классифицировали прозу из этого сборника как модернистский и трансавангардный эксперимент. Стиль ХХХ сравнивали с прозой Юрия Мамлеева, раннего Владимира Сорокина или текстами Ильяса Магомед-Эминова, отмечая, однако, что Георгиевский более лиричен и глубже погружён в чистую психологию безумия. Критика признавала: автор не пытается заигрывать с массовым читателем, создавая герметичный, пугающий, но стилистически безупречный мир.

В сухом остатке толстые журналы оценили стиль ХХХ как радикальный психологический экспрессионизм, который может отталкивать своей физиологичностью, но завораживает своей лингвистической честностью и точностью фиксации человеческого распада».

Будь я моложе, взял бы псевдоним Ильяс Магомед-Эминов.

Нейронка продолжала погружаться в сумерки бреда и что-то внятное выдала только на запрос, касающийся моей публицистики.

"С другими языками"

Послушал стрим о книге Софьи Сурковой. И.Д.: «Я знаю только один пример автора, который написал книгу на плохом французском, и это потрясающая книга, — это Агота Кристоф. Других таких примеров я не знаю». На самом деле история литературы забита подобными авторами: Джозеф Конрад, ставший английским классиком, Лафкадио Хирн, ставший японским классиком, Сэмюэл Беккет, Милан Кундера и ещё не менее сотни писателей, не говоря о всем надоевшем случае Набокова. Из современных писателей это Джумпа Лахири, Ли Котоми, Ян И, Маргарита Меклина, Ольга Гренец и многие другие. (Если речь о «сложной» прозе, мы не упоминаем, конечно, казусы в масштабе от Нацуми Сосэки и Патриции Килины до Кати Капович, которая уже много лет издаёт стихи на английском, но держим это в уме.) Есть экспериментаторы, которые внутри страны переходят, скажем, с хинди на малаялам или обратно либо с одного африканского языка на другой, но таких авторов в России не переводят, и знают о них полтора человека. Возможно, перечисленные авторы просто не нравятся И.Д., либо он имеет в виду феномен «настолько плохо, что хорошо», иначе не знаю, как это объяснить.

Сам я вряд ли смогу писать что-то сложнее публицистики на чужом языке, при том, что русский язык мне не нравится, а почему не смогу, сказал когда-то Николай Караев (у меня абсолютно то же самое): «Будучи человеком книжным… я очень медленно двигаюсь с другими языками. Потому что мне же надо мысли выражать сложным образом. С придаточным в сложноподчинительном. Желательно на страницу текста. Со всякими метафорами. С топонимами и именами исторических деятелей. С цитатами? Как там будет эта цитата из Шекспира на эстонском? Ах, она не на слуху...»

«Поддержка всего хорошего»

В августе в закрытом чате телеграма под названием «Поддержка всего хорошего» (название изменено) до меня на ровном месте докопалась переехавшая в страну Х москвичка, в прошлом — москвич; впрочем, ни малейших следов медицинского транс-перехода на её странице на другом ресурсе не обнаружено, там даже местоимения мужские. Москвичка объяснила это тем, что страницу на упомянутом ресурсе могут читать нехорошие люди и всякие знакомые. Не знаю, какое ей дело до мнения этих знакомых, если она явно нацелилась на гражданство страны Х.

Так вот, москвичка, обнаружив меня в чате, заявила, что я обязан извиниться перед ней: ведь я сколько-то лет назад написал ей непонятно где ужасное оскорбление. При этом наотрез отказалась называть дату события, приносить ссылки и скрины. Я об инциденте ничего не помнил. Не уверен, что он вообще произошёл и не является плодами больной фантазии москвички, ведь у этой персоны давно диагностировано соответствующее заболевание.

В ответ на просьбу показать скрины москвичка потребовала от админов чата забанить меня и заодно Ю., потому что я «упорно не извиняюсь». Затем мне стали писать абсолютно незнакомые люди со словами: «Я давно знаю москвичку и ей верю даже без пруфов, а тебя не знаю и не верю тебе!».

В ответ на вторую просьбу о пруфах москвичка потребовала узнать это у некоего К., на странице которого якобы и произошёл наш конфликт; заодно она грубо оскорбила К., — понятия не имею, что он ей сделал, и он, кажется, тоже. Я предположил, что это случилось году в 2013-м. Москвичка заявила, что нет: она тогда жила в США и писала только на английском (она вообще личность довольно привилегированная). Назвать дату снова отказалась. Я вынужден был написать этому К. и спросить, но он ничего не помнил. Об этом нашем якобы публичном конфликте вообще совершенно никто и ничего не помнил, кроме москвички.

Но кое-что я вспомнил. 

Илья Морозов "Семиотика блэкаут-поэзии"

Искал одно, а нашёл другое — фрагмент статьи о своих старых экспериментах. Мои блэкауты, точнее, вайтауты, публиковались на "Полутонах", откуда моя страница была позже удалена величайшим редактором всех времён и народов Тимофеем Дунченко (уже бывшим) по велению его левой ноги. Но большинство копий есть у меня на блогспоте, так что ничего никуда не пропало. Надо бы их издать отдельной книгой, но сейчас такое время, что не до этого. 

Илья Морозов

СЕМИОТИКА БЛЭКАУТ-ПОЭЗИИ

https://www.maticasrpska.org.rs/stariSajt/casopisi/ZMSZS_109/22%20Morozov.pdf

...Иную динамику взаимодействия претекста и посттекста демонстрирует цикл поэта Леонида Георгиевского «соловей раба упадёт», где уже не вымарыванию, а выбеливанию подвергаются тексты уральского поэта Константина Комарова. Полученные вайтауты — свидетельство конфликта между конвенциональной и неконвенциальной стратегиями письма, представителем инновативного субполя современной поэзии Георгиевским и его последовательным критиком Комаровым (Комаров 2019). Вайтауты этой серии, как и у Черкасова, — это минималистичные тексты, разрушение словесной ткани текста-донора в которых тотально: маркер создаёт инерцию вычёркивания, не оставляя возможности сохранить значительные по объёму элементы текста. Приведём претекст Комарова: