"Пролог", 2005

Из вебархива ещё можно вытащить мои публикации в покойном журнале молодых писателей «Пролог». На заметку тем, кто говорит славистам, что я «начинал с более традиционных стихов, а верлибры стал писать поздно»: это 1998-2003 годы.
Просмотрев сохранённую копию страницы, я вспомнил, что исходник был другим. Копия сохранена, как я понимаю, в 2020 году, а в начале 2020-х «Пролог» отправился на кладбище электронных журналов вместе со всем архивом. Изначально, до этого сохранения, там был ещё один очень ранний текст, из которого я помню строфу: «моё свободно слово / меня не дать, не взять / я пола никакого / мне возраста нельзя». Если в нулевые подобное просто злило консерваторов, то позже тексты начали буквально вычищать. В каком году это было сделано, не скажу — слишком долго не заглядывал на сайт и узнал post factum.
Как бы реальный автор ни был далёк от некоторых «лирических героев и героинь», выглядит подобная чистка на редкость комично и топорно. Всё равно издание бы обнулилось, какой смысл удалять? Впрочем, вот близкая к реальности строфа: «не дрожит в улыбке рот / каждый — эгоист / край родимый поперёк / горла мне стоит», — вечные ценности со времён Чаадаева, «поймут не только лишь все».
Но вообще это совсем другой человек писал, конечно.

Я ПЛАЧУ БОГУ

я плачу Богу
как принято говорить: за грехи
отсутствием страха
всеми страхами
их трупы
складываю к несуществующему
престолу
их тени ходят по окнам
с другой стороны

я плачу Богу
за проезд
за провоз багажа
кажется, за учёбу
возможно, за сводничество
(говорят: «Бог сводит разные пути ради определённой цели»)

я плачу Богу
тем что не плачу
что прерываю чужую истерику
ударами по щекам
Бог — это любовь
где есть любовь
там не надо истерик

я плачу Богу
Он диктует мне буквы
называет цифры
превращает в монеты
отражения моих
не расширенных от страха
зрачков
в воде
из которой все мы вышли
сюда

***
как мне нравится
твой умеренно семитский
профиль
твои волосы
словно чистая чёрная сталь

проходя мимо таких как ты
Исайя от зависти
превращался в пророка
говорил:
вы погубите Иудею
нечестивцы
не надо лить в глотку вино
надо сыпать на голову пепел!

через много лет я смотрю на тебя
думаю: если рождаются такие
как ты, значит, Иудея не погублена

РОКОВАЯ ОШИБКА

ты думаешь: я думаю о тебе
нет: я думаю о постконструктивизме
а смотрю я на тебя потому
что рожа у тебя такая же поганая
как слово «постконструктивизм»
***
старая вошь
умерла попала в ад
теперь её вычёсывают оттуда
большой гребёнкой
чистилища.

ЛИТЕРАТУРА

я не из «новых искренних»
я из новых неискренних
с совершенно искренней
интонацией.

ОСТАТКИ МИРА

Остатки мира. Голод и цветенье,
ненужность книг, вино, полифония,
сплошные стены, крошечные бездны,
тяжелый случай, легкая шиза.
Нас делает не труд, а цифра «девять».
Сюжетов лишь четыре: крепость пала,
Христос воскрес, нашли мешок с деньгами,
пришли домой, и умерли, и всё.

Остатки мира. Дай полюбоваться.
Сфотографируй удивленье прочих,
приди ко мне (ну, что еще нам делать?),
разбавь мою цикуту коньяком.
Приколоти один остаток мира
к другому; воссоздай его структуру:
колонны, капители, храмы, бары,
четыре Рима и один Бедлам.

Остатки мира прилипают грязью,
даются в руки, не даются в руки,
ломаются на государства, церкви,
парламенты, углы, страницы книг.
Все устают не замечать, что небо
досадно уменьшается в размере,
что снег белей земли. Так будет вечно,
так думают, но ты не думай так.

Не думай рядом об остатках мира,
о золотом сечении и ветви,
серебряном дожде и красных флагах,
накройся с головой остатком сна.
Остатки мира. Содранная кожа,
машина трансцендентного пространства,
все мании вблизи и всё величье,
закат Европы, Азии, всего.

***
то ли чай, то ли вино
серые глаза
сыро, грязно и темно —
городской пейзаж

где, когда или зачем
или с кем дружить
то ли зелень, то ли чернь
ёбаная жизнь

на стекле немецкий крест
в небе злая муть
невъебенный интерес
к этому всему

ностальгируют в кустах
кошки по весне
пустота и мерзлота
разлеглись везде

тараканы с потолка
сыплются дождём
перевёрнутый стакан
радостный дурдом

я наверное умру
вынесен вердикт
нарисовано в углу
сердце — не в груди

не до пьес, не до картин
недоеден хлеб
в кожу въелся никотин
нос щекочет клей

что ж — пошарим по складам
не найдём — плевать
кто бы ни преобладал —
сбросим в яму к львам

не дрожит в улыбке рот
каждый — эгоист
край родимый поперёк
горла мне стоит

ах, венок твой не тернов?
ну, тогда не хнычь
сыро, грязно и темно
ёбаный кирпич

***
Поздний вечер и пьяные черти в углах,
доконавшие мать и отца.
Невесомое небо. Проталины глаз
ярче снежной поляны лица.

Не соткать час надежды из мытого льна:
слишком тошно, и сломан станок,
и не выйдет встречать, словно чья-то жена,
та, чужая, объятая сном.

Но дал право болезни души распродать
тот, кто не дал не права не жить,
не судить, не искать, не уйти в никуда,
как в подвалы уходят бомжи.

Мы по самые лбы увязаем в грязи,
распадаясь на сотню систем.
Стоит голову вскинуть, как сверху грозит
то, чему мы обязаны всем.

А в миру мертвецов серый камень клеймён,
распадаясь на сотни кусков,
чернотой неразгаданных зыбких имён,
чернотой неподвижных зрачков.

Мёрзнут руки в растаявшем крошеве льда,
всех расстрелянных метят крестом...
Я хочу навсегда так уйти в никуда,
Как цари покидали престол.

И в порту, и в скиту сколь угодно паскуд,
где угодно — а тут только твердь,
только мне оставаться немыслимо тут,
если нам не обещан ответ.

Развязав узелок, не откроешь ладонь.
Тьма раскатится — нет больше сил.
Нас всегда убивают крещенской водой,
чтобы водкой потом воскресить.

Говорят, что на небе пасутся стада,
говорят, там святая вода.
Говори. А я тихо уйду в никуда,
как уходят чёрт знает куда.